Читаем без скачивания Прутский поход [СИ] - Герман Иванович Романов

войне верх не возьмут. Вот тогда все пойдет в обратном направлении — изгнанные татары вернутся и устроят взбунтовавшимся «рабам» и переселившимся «гяурам» тотальное избиение, чтобы никому в голову впредь не пришла мысль на власть Блистательной Порты покуситься, и оружие в руки взять.

— Главное, Данилыч, укрепления успеть вовремя возвести, ведь войска визиря в Исакче и Браилове передовыми частями. Я это дело генералу Алларту поручил, изрядно в фортификации разбирается.

Стефан показал рукою на видневшуюся вдали узкую синюю ленточку Рымника, вдоль которой, закрывая все возможные места переправ, возводили шанцы и редуты, вбивали в землю колья и ставили рогатки против многочисленной османской конницы. Такие же работы лихорадочно шли по левому берегу Серета, или Сирета — у реки в этом многонациональном краю было два названия. А по Дунаю уже строились крепости, да сновали вооруженные струги и лодки — как никто Стефан понимал, что война надолго затянется, на десятилетия, и иметь укрепленную линию будет во благо. Слишком могущественна сейчас Оттоманская Порта, чтобы нанести ей поражение даже в нескольких сражениях. К тому же против турецких аскеров и сипахов, а тем более янычар, нужно действовать решительно, наступать всегда, и ни в коем случае не обороняться.

— Что толку в земле ковыряться, если османы в любом месте смогут что Серет, что Рымник всей силою перейти, — скептически хмыкнул Меншиков, но Стефан не дал ему развить мысль, сразу парировал:

— Это когда засуха наступит, и реки полностью обмелеют, а сейчас такого еще не предвидеться. Мы просто броды и места для переправ артиллерией перекроем и оборонительные позиции возведем. Если войско визиря хотя бы на два дня застрянут, успеем кавалерию стянуть в один кулак. А ей ты, фельдмаршал, командовать будешь — более некому, ты единственный у нас такой, Александр Данилович, заслуженный и прославленный победами, не иностранцам же начальство над конницей отдавать.

— Вот еще, — фыркнул Меншиков, приосанившись — льстивые слова ему пришлись по душе как бальзам. — Среди иноземцев бестолковых много, каких гнать вон со службы русской надобно, взашей, только зря двойной оклад получают. Набрал государь наш бестолковых на службу. Заслуги у них только патенты с печатями, да неизвестно за что чины дарованные. Половину изгнать можно, зато вторая служить будет.

— И как тогда в поле выходить против османов с такими генералами и офицерами? Ведь турок втрое больше будет, ну вдвое, если молдаван приплюсовать. Ты учти — в русских полках половина солдат недавние рекруты, ветеранов побед при Лесной и Полтаве мало осталось. Молдаване же вообще не обучены военному делу, потому пусть третьими батальонами состоят, а служивые уже в баталии их обучать будут.

— Пусть так и будет, я тебе не возражаю. Пехотой ты толково распоряжаешься, и в артиллерии толк разумеешь — тебе, ваше высочество, и командовать. А я конницей управлять буду, да теми пушками, что приданы дивизиям. Но мало у нас ее — государь только десять драгунских полков оставил, под моим началом в Полтавском бою намного больше было. Да и армия у нас разбросана по местам разным — только три дивизии инфантерии и две кавалерии под рукой имеем. Пока ты своих молдаван «регулярству» обучишь, много воды утечет. Хотя людишки у тебя крепкие и храбрые, на то уповаю.

— Ничего, время есть — к осени еще дивизии будут, пара инфантерии и столько же кавалерии, на то и надеюсь. А там и третью пехотную дивизию развернем, из рекрутов, что в гарнизонах готовят. У нас ведь народа под ружьем поставлено будет как бы не побольше, чем русских войск сейчас под твоим начальством. Сам подсчитать можешь…

— Дай-то бог, но им время на то нужно. Хорошего солдата за два года готовят, драгуна за три. Хоть что-то разуметь в бою начинают!

Отмахнулся Меньшиков — не верил в молдаван, как и в то, что к осени они будут представлять силу. Зря — те за свою землю воевать будут до крайности, а учить будет кому — по семь-восемь сотен ополченцев по всем русским пехотным полкам расписали заблаговременно.

— Воюют не числом, а умением, князь! Ты ведь правильно это сейчас подметил. Так и будем с османами сражаться!

От слов Стефана у Меншикова наползли на лоб морщины — «светлейший» старательно попытался припомнить, когда он произнес столь потрясающую фразу. Но домыслить не смог, господарь заговорил дальше:

— Задача у нас проста — отбиваем турецкие атаки, и ждем когда служивые «втянутся» в баталию, новобранцам нужно к тяготам и крови привыкнуть. Молдаване заодно обучаться хоть чему-то полезному, да и сами на смерть посмотрят со всех сторон. Потом переходим в наступление на Браилов, отрезаем от переправ и сбрасываем турок в Дунай, если получится. Главное, не дрогнуть и первый натиск отразить с большими для врага потерями, тогда у янычар пыла поубавится.

— Вот это правильно, ваше высочество, сходился я с янычарами на шпагу, самого агу проткнул — рычит, собака, подыхать не хочет, все норовит саблей рубануть. Злые они до сечи, вот эту дурь у них выбивать с кровью надо, — Меншиков говорил серьезно, хотя свое давнее участие при штурме Азова вспоминал. И тут же спросил, внимательно смотря на Стефана:

— Ты в успехе уверен, уж больно глаза у тебя горят?

— Более чем, князь. К тому же валашский господарь подойти сикурсом сможет — ему ведь есть из чего выбирать. Или под руку царя Дмитрия идти, и тем славу и полную власть над страной получить, или от руки султана пасть в самом скором времени, о чем ему уже известно. А иного варианта у Константина Брынковяну уже не остается, ты уж поверь…

***

Запорожцы готовятся к ночному абордажу турецкого судна, которых по Дунаю сновало немало. И чем они не пираты, пусть не и Карибского моря, но промыслом этим долгонько занимались…

Глава 23

— Я рад тебя видеть, брат, живым и здоровым. А то донесли мне верные люди, что сам султан приказал умертвить тебя, только способ казни пока не выбрал. То ли посадить тебя на кол, а всем твоим сыновьям отрубить головы, либо содрать с тебя кожу, а детей удушить шелковыми шнурками. И заметь — про кофе с бриллиантовой пылью никто из его советников не заикался. Видимо, не достоин ты столь почетной казни.

Стефан с ухмылкой посмотрел на валашского господаря Константина Брынковяну — пожилой правитель, почтенных 57-ми лет от роду, ответил горящим взглядом, в котором плескалась ненависть. Еще бы — Кантемиров он изрядно недолюбливал, начав с отца, затем вражда переместилась на сыновей. Да и правителем оказался тем еще — желая сделать свою власть наследственной, заручился обещанием турок и стал выжимать из ободранного населения двойную дань, чтобы пополнить казну султана. Даже оголтелые правители из фанариотов до такого бесстыдства не опускались, понимая, что три шкуры с одной тощей овцы не сдерешь.

Да и в политике изрядно лавировал, не желая твердо оказаться на чьей-то стороне, зато сыграв на противоречиях, получить выгоду. Помогал мятежному трансильванскому князя Ференцу Ракоши в войне против Габсбургов, и тут же предлагал австрийскому цезарю взять над валашским княжеством покровительство. Обещал царю Петру Алексеевичу выступить за него «людно, купно и оружно», но не сделал для этого ровным счетом ничего, наоборот, поставил туркам продовольствие и фураж. И потом стал «мутить» против русских, когда их войска покинули Молдавию против злосчастного Прутского похода — ведь именно нехватка продовольствия, обещанного Брынковяну, и стала одной из причин, приведших к поражению.

Рассорился с влиятельным семейством Кантактузино, из которого сам и происходил, приказав еще в начале 1711 года схватить ряд его представителей, симпатизирующих России. Петр Алексеевич не обратил на это внимания, но зато сейчас Стефан сразу же предпринял превентивные меры. Спафария Фому Матвеевича Кантакузена, имущество которого Брынковяну конфисковал, в Буджаке встретили, но к царю Петру не отправили. И сейчас тот на свои средства из валашских выходцев и своих дружинников ударными темпами формировал конный полк, получивший наименование улан. Сам боярин и его люди присягнули на верность именно бессарабскому господарю, служить ему преданно и живот свой положить, если потребуется.

Так что интриговал Брынковяну, в конечном итоге доигрался — в 1714 был умерщвлен с сыновьями по приказу султана в Константинополе. И спустя 280 лет причислен к лику святых за мученическую смерть — странно как-то,